Кто идет вслед за Алвисом Херманисом, чем пахнут мальчики и как русский бродяга стал латышем. В Риге прошел фестиваль молодой режиссуры «Латышский шоукейс».

Фестиваль малых сцен

Несмотря на кризис, за последние пару лет в Риге появилось по крайней мере две независимых площадки – «Dirty Deal Theatre» и «Gertrude Street Theatre». Это совсем маленькие залы. «Dirty Deal» («театр грязных делишек») расположен в старом кирпичном доме за центральным рынком, в той части города, которую сами рижане считают криминогенной. «Театр на улице Гертруды» -- в некогда богатом, но обветшавшем особняке с громадными потолками и старинным порталом. Возможно, лет сто назад какой-нибудь меценат давал здесь любительские представления. Сегодня каждый новый постановщик обживает и трансформирует эти небольшие пространства по-своему. В программе смотра участвовали молодые режиссеры, работающие в солидных, датируемых государством театрах, вроде Дайлес-театра или Латышского национального театра, но и их спектакли игрались на малых сценах. Так что шоукейс вполне можно было бы переименовать в фестиваль малых сцен.

Публика, состоявшая из англичан, эстонцев, литовцев, немцев, французов, нескольких русских и самих латышей, с готовностью перемещалась по городу пешком из одного тесного зальчика в другой. И гости, и хозяева хорошо усвоили, что театр, в особенности молодой и экспериментальный, не приносит больших денег, и потому ни на какие трудности никто не жаловался.

Особенность нового латышского состоит театра в том, что едва ли не все артисты владеют навыками режиссуры. Окончив актерский курс в Консерватории или Академии культуры, тут же поступают учиться режиссуре. В итоге в Латвии образовалась целая плеяда молодых артистов, удачно дебютировавших в режиссуре.

В моноспектакле Элмарса Сеньковса «Исповеди» актер Юрийс Дьяконовс по очереди перевоплощается в четырех разных персонажей: девицу, брошенную любовником, болтающую с подругой и меняющую наряды (действие происходит в примерочной магазина); парня, пытающегося объясниться по телефону со своей подружкой; обкурившегося завсегдатая клуба и юнца, репетирующего монолог для поступления в театральный. Все сыграно легко, остроумно и с долей лицедейского шика. А на следующий день тот же Юрийс Дьяконовс выступил как режиссер, показав поставленный им со студентами Академии культуры пластический спектакль-пантомиму «Ночью даже не страшно».

Девочки пахнут лимонами

В спектакле Владиславса Наставшевса «Мальчики пахнут апельсинами» все тот же Дьяконовс, ставший явным фаворитом фестиваля, сыграл доморощенного философа и футболиста Робине. На этот раз крошечная сцена «Dirty Deal Theatre» превратилась в спортивную раздевалку. Замызганные стены, неработающий репродуктор качается, как подсолнух, на длинной ножке. В одном углу – крошечная раковина. Напротив нее -- шкаф для переодевания, дверца которого, по остроумной идее художника, служит выходом на футбольное поле. Через эту дверцу на сцену вваливается измученный игрой Робине, стаскивает заляпанную глиной майку и шорты и остервенело моется. Чуть позже на тренировку является Перони, капитан команды-соперника. Кусочком угля подправляет на майке свой номер, косится на невозмутимо плещущегося Робине. Переодевается. Садится, чтобы покрепче завязать шнурки на бутсах. И, по свистку, выпрыгивает на поле.

Робине наблюдает за игрой, а после вспрыгивает на шкаф, от скуки выводя углем на стене дату: 27.09.1938. Когда измочаленный Перони буквально вползает в раздевалку, Робине снисходительно анализирует его игру, называя слабым капитаном. Перони в ответ высмеивает друга, читающего Аристотеля. Задиристый тон, обоюдные «подколы» и разлитое в воздухе эротическое влечение кончится жестокой дракой. А «неработающий» репродуктор вдруг примется транслировать в зал беседу двух ученых-философов, гуляющих по Булонскому лесу неподалеку от футболистов: оказывается, пока Робине хвастает своими примитивными познаниями в философии, настоящие философы обсуждают примитивно мыслящих индивидуумов… Одежда, стиль общения, даже голоса в спектакле точно стилизованы под конец тридцатых. А в свете, льющемся из распахнутой дверки шкафа, чувствуется не только осенняя ностальгия, но и тревожное предчувствие: 38-й сменится 39-м, и парни отправятся на войну.

Весь этот мальчишеский треп, чередующийся драками, поеданием апельсиновых корок, сплетнями о девочках, которые, оказывается, любят сосать лимонные дольки и, наверное, пахнут лимонами, сыгран отлично. Если что и мешает спектаклю, так это драматургия – слишком растянутая и многословная, проговаривающая то, что слов не требует. Впрочем, сами латыши признают, что драматургия – слабое звено их молодого театра.

Остроумно и точно придумать историю удается только именитому Алвису Херманису, чьи спектакли «Черное молоко» и «Вечеринка на кладбище» тоже участвовали в фестивале, хотя и были, что называется, вне конкуренции. И Новый рижский театр, и самого Херманиса знает и ценит весь театральный мир.

Рисунки мелом

Самым цельным, в том числе и драматургически, оказался спектакль «Бродяга». Молодой актер и режиссер Карлис Круминьш поставил его по пьесе финского режиссера Кристиана Смедса. А тот, в свою очередь, написал пьесу по мотивам старой русской притчи о страннике. Кристиан Смедс разрешил четырем исполнителям (один из которых – сам режиссер Крюминс) играть свою пьесу, не отчисляя денег автору. Его щедрость поминают по ходу спектакля, когда обнищавший герой берет ссуду у банка. На теннисном столе, где актеры вычерчивают мелом карту его странствий, появляются контуры большого здания, на котором красуется надпись «Смед.

Играть бродягу Круминьш позвал своего коллегу, режиссера Валтерса Силиса, две другие роли доверил старшекурсникам Академии культуры Артису Дроздовсу и Каспарсу Аниньшу. Вчетвером, каждый у своей стороны стола, они ведут рассказ о парне, у которого рано погибли родители, пьяный брат повредил ему руку и сделал инвалидом, дед умер, дом сгорел. Но из всех несчастий, которые отмечаются на столе крестиками, бродяга выходит, зажав в неработающей руке старую дедовскую библию.

Мелки, спички, рюмка, крошечная фигрука Мумми-тролля, заменяющая героя на карте его перемещений, да еще старый потрепанный том – вот и весь реквизит. Однако эта незатейливая притча о необходимости веры, сыгранная в условной манере и сделанная наивными, скупыми средствами, действует куда сильнее, чем иные громоздкие костюмные спектакли. И, признаться, вызывает легкую зависть: трудно представить, кто из молодых российских режиссеров мог бы отважиться на такой простой и мощный спектакль.